Часть вторая. Свидетельство Густава Аниаса Хорна ( - Страница 203

203

Тутайн перевел рецензии. Я не сказал ему, для чего их нужно перевести.

* * *

Критика звали Тигесен, Петер Тигесен. Он пошел со мной на Бредгаде, где я должен был рассчитаться с концертным агентством. Сказал, это никакой не крюк: нам все равно надо на ту же улицу.

Рассчитались со мной скуповато. Я получил назад залоговую сумму, а сверх того — восемнадцать крон и несколько эре. Это был мой заработок; как ни крути, меньше, чем двадцать пять крон. Я попытался рассмеяться, но не сумел. Я чувствовал себя обиженным. Реклама стоила несколько сотен крон; бюро забрало себе минимальную сумму в семьдесят пять крон; за аренду зала, отопление и свет набежало сто двадцать или сто пятьдесят крон. Дама за окошечком кассы — наверное, догадавшись о моих подсчетах — сказала:

— Рецензии на концерт хорошие.

Нам не пришлось далеко идти. Контора издателя помещалась в том же доме, этажом выше. Издатель ждал нас. Перед ним лежали те самые газетные вырезки.

— О чем, собственно, речь? — спросил он, будто не слышал о концерте и будто Тигесен не проинформировал его заранее.

Мы воздержались от объяснений. Тигесен попросил скрипку. Рояль был в соседней комнате. Мы сыграли адажио.

— Неплохо, — сказал издатель.

— Вы осел! — крикнул Тигесен. — Это алмаз, настоящий алмаз… — И потом, обращаясь ко мне: — Как вы сумели присовокупить к этому еще и партию скрипки? Всё так великолепно проработано…

— Пришлось изменить десятка два тактов, — ответил я.

— Вы выпустите эту вещь в вашем издательстве, первым, номером, — сказал Тигесен.

— Ладно, — согласился издатель. — Нарезать звуковую канавку стоит не так уж дорого.

Тем временем два грузчика доставили из дворца Одд-Феллов мой самоиграющий аппарат. И нотные ролики. Я проиграл «Chanson des oiseaux». Объяснил, в какой мере являюсь автором этой композиции и для каких инструментов ее предназначил.

Тигесен был поражен. Я понял, что он меня любит, что он мне предан. Оригинал Жанекена он, как и я, не знал.

— Это вы напечатаете, непременно напечатаете! — диктовал он издателю.

Квинтет «Дриады» выдержал испытание так же успешно, как и «Песня птиц».

— Почему вы не сыграли нам эти вещи вчера? — спросил Тигесен.

— Они не для рояля, — сказал я извиняющимся тоном.

— А что еще у вас есть? — жадно спросил издатель.

Я мог только перечислить названия, каждый раз указывая род композиции.

— После этих проб дальнейшие проверки не требуются, — сказал Тигесен.

— Думаю, мы можем напечатать пять композиций, — сказал издатель. — Пять или шесть. Нужно прозондировать почву — как эти вещи пойдут. Нельзя замахиваться сразу на слишком многое. Имя автора никому не известно. Мы не знаем, какова будет реакция в других странах.

— Если у него есть десять композиций, то вы напечатаете все десять, а договор заключите сегодня или завтра, — вмешался Тигесен.

— Господин Тигесен, вы не думаете о трудностях, о риске, о деньгах, об обязательствах издателя по отношению к культуре и к миру. Наша сфера сбыта маленькая. А заинтересуется ли такими вещами дружественная нам фирма в Лейпциге, заранее предсказать невозможно… Композитор это частное лицо, и он вправе делать, что хочет; издательство же — преддверие публичности, — сказал издатель.

— Не тратьте попусту слова, — прервал его Тигесен. — Я сказал этой музыке «да», и вы не скажете «нет». Преддверие публичности — это газета, а не ваша лавочка. Разве вам пришлось хоть раз пожалеть, что вы напечатали Карла Нильсена?

— Господин Тигесен… Конечно нет, никогда. И все-таки порой бывало трудно…

— Молчите, молчите! Распорядитесь, чтобы составили договор. Мы придем завтра. И не забудьте, что нашему юному другу нужен аванс.

— Это невозможно, господин Тигесен. Вы забыли о том…

— Ему нужен аванс, — сказал Тигесен твердо.

Мы ушли не сразу. Критик все не мог отделаться от мыслей о джазовой фуге. Мне пришлось сыграть ее еще раз.

— Что-то в этом есть; но она мне не нравится, — сказал Тигесен, — я ее не слышу.

Я попытался объяснить.

— Если бы вы аранжировали ее для ручного исполнения… — нерешительно предложил он.

— Нет, — возразил я, — это для джазового оркестра…

— Как раз такие вещи нам нужны, они пользуются спросом, — воодушевился издатель.

— Вы неисправимы, — сказал Тигесен. — Впрочем, я понимаю ваше вмешательство так, что вы готовы заключить с нашим другом договор о написании джазовой фуги для оркестра по мотивам только что исполненного произведения. Маэстро ведь объяснил, что для него — и для музыки вообще — важны полифония и полиритмия.

— Вы захватили меня врасплох. Я не буду покупать кота в мешке…

— Нет, но вы купите музыкальные мотивы, записанные на этом бумажном ролике…

Они какое-то время спорили. Речь зашла и о скрипичной сонате, которую я решил написать для Тигесена…

Гёсте и Тутайну пришлось ждать меня долго. Они ждали, сидя за маленьким столиком в маленьком, празднично украшенном ресторанном зале отеля «Нордланд». Узнав, чего мне удалось достичь с помощью Тигесена, оба совершенно потеряли контроль над собой. Тутайн крикнул:

— Вот чем музыкант отличается от барышника!

Он поцеловал меня в губы, перед всеми гостями и кельнерами. В глазах у него стояли слезы. Вдруг он безудержно разрыдался. Я попытался успокоить его. Гёста тоже утратил уравновешенность. Он, шатаясь, прошел по красному ковру, покрывавшему середину зала, и зашептал что-то на ухо одному из кельнеров. Вернулся он вместе с этим кельнером, который налил нам коньяк в три рюмки. Тутайн смахнул слезы и выпил.

203